AGNÈS VARDA / архив
Она была одним из важнейших авторов «новой волны». Когда-то ее называли первой ласточкой этой «волны», потом — бабушкой. В итоге она оказалась в числе двух ее долгожителей. Если не считать Годара, встретившая прошлой весной свое девяностолетие Варда пережила всех главных фигурантов бурного течения середины прошлого века — Алена Рене и Жака Риветта, Эрика Ромера и Клода Шаброля… Не говоря про рано ушедшего из жизни Франсуа Трюффо и не дотянувшего до шестидесяти Жака Деми, мужа Аньес, создателя «Шербурских зонтиков» и «Девушек из Рошфора». Сегодня не стало и ее... Нам всем будет не хватать ее ума, интонации и стиля. Хорошо, что остались фильмы...
Андрей Плахов: Аньес Варда
Аньес Варда начинала как фотограф и документалист, снимала знаменитых людей и дружила с ними: среди них Жерар Филип, Жан Вилар, Натали Саррот, Энди Уорхол.
Именно она помогла найти Катрин Денев образ для повернувшей ее карьеру роли в «Шербурских зонтиках». Аньес расчесала уложенные в «бабетту» волосы Катрин (по моде тех лет — под Брижит Бардо) и рассыпала их по плечам. Став звездой, Денев охотно снялась у Варда в фильме «Создания» и даже взяла на себя часть расходов. Но фильм не нашел большого отклика: характерная для «новой волны» рефлексия по поводу засилья масскультуры завела режиссера слишком далеко по пути разрушения драматических структур. Зато это одна из первых картин, где предугадан механизм фабрикации виртуальной реальности.
Имея множество друзей в художественно-богемной среде, как раз с деятелями «новой волны» Варда держалась на расстоянии. Она не относилась к породе синефилов — «синематечных крыс», ее темперамент был другим, более спонтанным. И хотя сам Андре Базен, покровитель «волны», рекомендовал в Канны ее дебютную ленту «Пуэнт Курт», Варда не вошла в «священный круг», выбрав свой собственный путь, приняв ответственность и за удачи, и за ошибки.
1962-й — год ее триумфа: все говорят о фильме «Клео от 5 до 7» как образце нового кино, в котором доминирует образ, а не слово, и движение камеры приближено к ритму человеческого дыхания. Однако следующая лента «Счастье» резко разделяет поклонников и противников. Герой картины, любящий муж и отец, встречает другую женщину и пытается объяснить жене, что две женщины означают для него больше счастья, чем одна. Но непонятливая жена топится в реке, и ее место занимает другая. По словам режиссера, замысел фильма отталкивался от одной красивой семейной фотографии: «Видимость счастья — это тоже счастье».
Эти события отбросили Варда от больших проектов. Она продолжала работать в жанре документальных эссе, изучая жизнь рыбацких деревень и загородных замков, социалистический Китай, кубинскую революцию, хиппи, «Черных пантер»… Оказавшись в Америке, она снимала Энди Уорхола и его звезду Виву, а спустя годы — Анджелу Дэвис. Даже одноминутные миниатюры и заказные ленты она готовила с предельной тщательностью. Свобода, субъективность, вечное движение — ключевые слова, которыми критики определяют творчество Аньес Варда. О ее природном кинематографическом инстинкте говорили: «Она использует одну руку, чтобы снимать другую».
Благодаря триумфу в Венеции фильма «Без крова и вне закона» Варда вернулась в большое кино. В этом фильме о девушке-бродяжке, которую с нутряным драматизмом сыграла юная Сандрин Боннэр, соединились сильный сюжет со столь же сильным авторским началом, социальность — с экзистенциальностью. Теперь Аньес уже трудно было выбить из седла. Она основала собственную «семейную» компанию «Сине Тамарис», с ней работают ее дочь Розали Варда и сын Матье Деми.
Все они участвуют в фильме «Пляжи Аньес», лейтмотивы которого — отражения и зеркала, а также приморские пляжи. Варда возлежит на берегу на какой-то восточной кушетке, примеривает на себя смешные наряды, молодежь расставляет вокруг зеркала, и все это вместе — пленительная инсталляция счастья, в которой выдержан идеальный баланс между реальностью и искусством. То, чем «новая волна» вошла в историю кинематографа.
Для моего поколения кинокритиков Варда была такой же легендой, как Трюффо с Годаром. И вот вдруг легенда появилась в Москве — в составе большой делегации кинематографистов, приехавшей на Неделю авторского кино Франции. Возглавлял этот десант Бертран Тавернье, важный и часто сердитый. Помню, как он отчитал Михаила Ямпольского за вопрос на пресс-конференции, почему авторское французское кино 1980-х как бы покрыто слоем эстетического лака, мешающего контакту с экраном. Тавернье не на шутку завелся: «О каком лаке вы говорите, наши фильмы завоевывают мир!». Напротив, полное равнодушие к происходящему демонстирировал совсем юный Леос Каракс: он ни с кем не общался и беспрестанно курил, забившись в угол. Душой компании были Аньес и ее тогдашняя муза Джейн Биркин, которой она посвятила фильм «Джейн Б. глазами Аньес В.» — нежное кинематографическое признание в любви. Две женщины гуляли по Москве, пытаясь понять, что такое «Перестройка»: ведь то был самый ее разгар.
Мы подружились, а через несколько месяцев меня пригласили с лекциями во Францию. Аньес задумала познакомить меня с Катрин Денев, о которой я в то время писал книгу, на церемонии вручения наград «Сезар». Но как раз на этот вечер была назначена первая лекция, и встреча не состоялась. Наверное, чтобы утешить, Аньес позвала меня к себе домой на завтрак — настоящий французский, с круассанами, которые мы макали в большие чашки с «кафе оле», и крошками рассыпались по всему столу. «Когда люди делят еду, это сближает как ничто другое», — сказала хозяйка. Кажется, мы действительно сблизились: провели вместе целый день, а вечером поехали в Кретей на фестиваль женского кино, где Аньес Варда и Джейн Биркин чествовали как главных звезд.
Вскоре умер Жак Деми, Аньес как прирожденный документалист снимала его уход из жизни день за днем. С посвященным покойному супругу фильмом «Жако из Нанта» она приехала на Московский фестиваль, а четыре года спустя вернулась опять — с фильмом «Сто и одна ночь». Варда добилась участия в этом грандиозном капустнике к 100-летию изобретения кино не только французских звезд, но и важных заокеанских гостей вроде Роберта де Ниро. Все они снимались в коротких эпизодах-скетчах практически бесплатно — во славу кино. Все они — и Ален Делон и Марчелло Мастроянни, и Жанна Моро, и Жерар Депардье, и Ханна Шигула — приходят навестить столетнего господина Симона Синема, которого азартно и лукаво играет Мишель Пикколи. Старик немного болен, у него то и дело случаются припадки, но чаще он притворяется. На самом деле он еще хоть куда: любит поесть и выпить, хочет приударить за Катрин Денев. Которая, появившись в замке господина Синема, предпочитает уединиться с Де Ниро.
Наша последняя встреча состоялась в Венеции, на пляже отеля «Эксельсиор».
— Почему вы решили снять фильм о себе?
— Я документалистка со стажем, меня интересуют люди, и я умею их снимать. Но тут вот решила сделать фильм о себе. Не думаю, что от нескромности. Значительная часть картины посвящена другим людям, которые прошли через мою жизнь. Я осознаю, что моя судьба не содержит ничего особенно драматичного, я не пережила того, что пережили люди, например, в России. Или в Грузии. Вдохновлялась словами из «Эссе» Монтеня: «Я посвятил свою книгу узкому кругу родственников и друзей; в конце они потеряют меня, но взамен обнаружат что-то из моих черт и настроений, которые позволят сохранить и приумножить то, что они обо мне знали».
— А разве ваши прежние фильмы не были личными? Например, «Клео от 5 до до 7»?
— Сомневаюсь. Я никогда не была высокой блондинкой, как героиня этой картины.
— А почему «Пляжи»? Дань памяти Жаку Деми, чья жизь и творчество связаны с приморскими городами — Нантом, Шербуром, Рошфором?
— Идея сделать этот личный фильм пришла ко мне на пляже в Нуармутье: я выросла на берегу моря в Бельгии, и морские пейзажи сопровождали меня всю жизнь. Берег моря отражает состояние души.
— В фильме очень бегло говорится о ваших родителях…
— Отец был эмигрантом из Греции и ненавидел вспоминать о своей родине. Своих деда и бабку я видела всего дважды. Зато со своими внуками общаюсь гораздо чаще.
— Тема памяти не раз возникает в вашей картине…
— Я бы сказал, что тема фильма — страх потери памяти, который посещает нас в определенном возрасте. Как это прекрасно — помнить!
— Вы были связаны с радикальными движениями. Хотели изменить мир?
— Никогда не хотела изменить мир. Хотела выразить свое с ним несогласие. И в феминистском движении я не была впереди всех. Но мне удалось поднять уровень «женского кино».
— Во Франции у вас были единомышленники? Каковы все же ваши отношения с «новой волной»?
— Я дружила с Годаром и Риветтом, с остальными — нет. Но это касалось только личных отношений, а не творчества. То была группа Cahiers du Cinema, у них был групповой кодекс — как у дадаистов. Рене и Маркер существовали отдельно. А я была совсем одна — пока не встретила Жака Деми. Структуры моих фильмов были совсем другие, чем у тех, кто входил в группу, и у Жака тоже.
— Что означал для вас обоих опыт работы в США? Вы не были разочарованы?
— Деми работал для большой студии, а я делала независимые фильмы. Мы влюбились в Лос-Анджелес. Это было время стремления к свободе: все артистично курили, предавались сексуальным экспериментам, в коммунах вместе воспитывали детей. Но мы с самого начала не собирались оставаться в США. А когда вернулись во Францию в 1970-м, революция практически кончилась.
— И умер Джим Моррисон. Почему вы так скупо рассказываете о нем?
— Джим прильнул к нам с Жаком как к пионерам «новой волны». Он сам пришел к нас после концерта. Потом я жалела, но тогда даже не решилась его фотографировать, поскольку берегла его privacy. Точно так же я ни разу не сфотографировала Натали Саррот.
— Что вы думаете о современном кино?
— Не ждите, что как бабушка начну его ругать. Сегодня есть качественное индустриальное кино. И есть те, кто, как братья Дарденны, делают фильмы с авторским отношением. Я считаю их своими младшими братьями.
— В вашей картине великолепные костюмы, которые вы охотно меняете…
— Они все из моего гардероба: ведь это документальный фильм. Даже костюм «Картошка» висит у меня дома в шкафу.
А у меня в старом блокноте записано стихотворение, посвященное Аньес Варда:
Счастье
Вдвоем в кинотеатре, в полном зале,
где выедали зрелище глазами
все, кто пришел смотреть картину «Счастье»,
мы были преисполнены участья
друг к другу — и друг другу все сказали.
Мы не сказали ничего другу другу,
ничья рука не повстречала руку
другую, чтобы с ней соединиться,
и свет из будки проникал сквозь лица.
Вдвоем в кинотеатре, в полном зале,
За полтора часа мы проживали
Четыре жизни — ни единой ложной.
О счастье размечтались мы едва ли,
но мысль о нем не стала невозможной...
Андрей Плахов
2018